7
Никогда не признаюсь в этом Арлин, но я впервые усомнился в своей вере. Не хочу превратиться в Альберта — агностика. Мне нужно выплеснуть всё на бумагу — а потом уничтожить и написать настоящее письмо Арлин. Глупо наверное писать письма тому, с кем можешь поговорить лично, но когда смотрю в её зелёные глаза, я теряю дар речи. Я просто не в состоянии выложить ей это всё, когда она выгибает правую бровь дугой, с улыбкой, задорной и горячей, как её пылающие рыжие волосы. Она предложила мне себя, а я только и смог, что вещать о своей вере.
Она была первой, кого я увидел после операции. Врачи сделали всё что могли, но мне не нужно зеркало, чтобы понять: отныне и до конца жизни я буду покрыт шрамами. Моё лицо будто в огне. Оно так и будет гореть — из-за новых рубцов, избороздивших лоб, щёки и подбородок. Что ж, я хотя бы не так уродлив, как импы. А вот если в зомби обращусь, дам фору другим живым мертвецам.
Я знаю, что глупо беспокоиться о внешности, когда я мог ослепнуть на всю жизнь. Да простит меня Господь за моё тщеславие.
Арлин не давала мне гнить от жалости к себе. Она склонялась над моей койкой, улыбаясь как ангел и целуя моё измученное изуродованное лицо.
— Ты всегда будешь моим Альбертом, — говорила она шёпотом, чтобы лишь я её не услышал.
Мы испытали то, что дано немногим смертным. Мы познали гнев паука. Мы почувствовали вкус серы пожирателей огня (представить не могу, почему учёные окрестили их «Арчвайлами»). Мы удобряли землю склизкими кишками тыкв и адских принцев. Я готов был переплыть с ней целое море из крови. Но когда она повернулась ко мне, предложив провести рукой по её высоким скулам и поцеловать, я отстранился.
Должно быть, она считает меня идиотом. Арлин — женщина, которая показала себя мужественнее многих мужчин в этом патриархальном мире. И она не из тех, кто станет жеманничать из-за человеческого тела. Женщины вообще относятся к телесным вещам куда практичнее мужчин. Они и до войны регулярно имели дело с кровью, им наверно странно видеть мужчин, сознательно погружающихся в этот багровый кровавый океан.
Впрочем, можно ли ставить роды в один ряд со стрельбой в окопе? Я вырос с верой в то, что высшее предназначение женщины — привносить в этот мир детей. Церковь поощряла такой взгляд на мир. Я уважаю женщин — военных, но вместе с тем не могу избавиться от мысли, что они уклоняются от своих прямых женских обязанностей. Им легче погибнуть на поле боя, чем растить детей. Даже если женщина служит офицером, её власть ничтожна по сравнению с той, которой Бог наделил её над её собственными детьми.
И тут появляется Арлин Сандерс — с короткой армейской стрижкой, но вскидывает голову так, словно волосы её вьются до самой талии. Выставляет напоказ длинную шею, твёрдую линию подбородка. Оружие держит уверенно, как любой мужчина. Что ж, так и быть: сделаю вид, что сегодня утро после Хэллоуина, помогу ей расправиться с тыквами. Но не вздумаю даже пальцем её коснуться.
Я ничуть не сомневаюсь в Книге Мормона. История показывает, что и мужчины, и женщины на этой планете предназначены для семейной жизни и воспитания детей. Когда мы забываем про это, мы становимся несчастны. Когда мы делаем то, что должны, то познаём такое счастье, которое не снилось ни одному гедонисту.
Полагаю, моя проблема в том, что меня искушали и раньше. Но те, кто предлагал быстрый секс без обязательств, были недостойны моего уважения. Они никогда не встречались с демонами из глубин космоса. Им никогда не приходилось жертвовать своей жизнью ради товарища, выживая только потому, что товарищ поступил так же. Я встречал много женщин, увлекавшихся роком, но рядовой первого класса Арлин Сандерс первая, кто показал мне реальный рок-н-ролл.
Тем больнее её отвергать. Любая другая просьба — и меня не пришлось бы просить дважды. Но как она может относиться к акту любви так поверхностно? Я знаю многих мужчин, кто не упустили бы такой шанс, но ей они не интересны. Вот оно, моё паршивое везение… её тянет ко мне, потому что она знает: я скажу «нет».
В старшей школе за мной бегали чирлидерши. Высокий рост и выпирающие мускулы дают большое преимущество перед сверстниками. Школьные умники решили, что я обделённый интеллектом качок, и не доставали меня. Это было ещё одно преимущество.
Я хочу семью. Любящую жену, которая подарит мне детей. Это так просто, но я не могу озвучить свои мысли. Слова хрупки. Они часто ломаются, когда пытаешься сделать из них оружие. Я не могу подобрать подходящих слов для Арлин. И молюсь, что к тому моменту, как они найдутся, мы всё ещё будем вместе.
В мире чудовищ мы лишены роскоши терять время попусту. И это точно неподходящее время, чтобы сомневаться в вере, лишь потому что я вдруг понял, что не могу держать под контролем свои страсти. Может я даже мог бы построить будущее, в котором у меня будет семья.
Однажды в библиотеке мормонов мне попалась в книге строка, которая почему-то засела в памяти. Не помню автора, но она гласила: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».[1]Это первые строки «Анны Карениной». Думаю, автор имел в виду, что счастье — следствие любви, а любовь рождается из наших действий. Так же, как и вера.
Как я скажу Арлин, что хочу всё или ничего? Ведь она уже предложила мне больше, чем я заслуживаю. И как мы вообще можем принимать далеко идущие решения в таком мире, как этот? Моя версия ада на Земле — это мир, в котором Арлин во всём права, а я нет.
Дано ли нам право планировать будущее? Будь мы последними людьми во Вселенной, полной монстров, у нас была бы законная причина попытаться прожить вместе тот небольшой отрезок времени, что отпущен нам на этом свете. Но наши жизни нам не подвластны. Они в распоряжении Корпуса Морпехов. Раз, два, три, четыре, морпехи — лучшие в мире. Она любила службу больше, чем я. В этом они схожи с Флаем.
Правила, по которым мы живём, строже, чем в любом монастыре. Но вот ирония: обет безбрачия принял я, а не она. Арлин Сандерс остаётся мирской женщиной — как на этой планете, так и на любой другой.
Но я достаточно честен с самим собой, чтобы признать, что не собираюсь ничего менять. Если завтра кто-то докажет мне, что вся религия мормонов — одна сплошная ложь, понятия добра и зла не утратят для меня прежнего смысла. Я не стану моральным релятивистом. Человеческие отношения — это не случайная интрижка. Я слишком серьёзно воспринимаю людей. И я продолжу верить в моральные принципы, даже если нет на свете никаких заветов, писаных господом Богом.
Я молюсь, чтобы Арлин поняла, как безоговорочно я в неё верю. Мне вдруг стало понятно, что я не смогу написать ей письмо. Мне нужно сказать обо всём лично. Я просто обязан набраться мужества и стоять за свои убеждения, несмотря на все сомнения.
Я собираюсь предложить ей выйти за меня.
— Арлин, берегись!
Противный голосок в моей голове никак не желал заткнуться, повторяя, как глупо было идти куда-то, не взяв с собой ствол. Мы с Арлин с самого захвата Фобоса не расслаблялись настолько, чтобы ходить безоружными. Мы даже подтрунивали друг над другом, какая у кого пляжная пушка. Я был бы не против увидеть её с милым кольтом сорок пятого калибра на поясе, который оставит след на её почти обнажённом теле. Да, мы с ней просто приятели, но помечтать мне никто не запретит.
Здесь у нас оплот человечества. Здесь мы не чувствовали себя как негр-бандит в окружении белых копов — ситуация, которую начальник полиции назвал бы «изобилием мишеней». Здесь мы могли распустить волосы (шутка, все морпехи стригутся коротко) и ходить голыми — что в нашем случае значило не без одежды, а без оружия.
На пляже нам ничего не угрожало. Ну разве что ленивая акулы, которую мы засекли перед самым возвращением. Когда прошёл проверку беопасности, нужда в пушке отпадает. На пляже нам нужны были лишь большие банные полотенца, ведь кондиционер в здании работал в полную силу. Никто не горел желанием надевать форму в свой выходной. Никогда в жизни я так не любил гражданскую одежду.
Мы не ждали неприятностей, когда пошли искать Джилл. Подвальчик чудовищ Экермана был совсем рядом, а вот Альберт «ушёл в город». Арлин полагала, что её кавалеру нужно побыть одному.
Едва мы завалились в отдел биологических исследований, сработала моя старая морпеховская выучка: что-то тут не так. Может насторожило то, что вокруг почти никого не было. Но едва я увидел спину лаборантки, подозрение переросло в уверенность. Её длинные тёмные волосы свалялись в растрёпанные космы, покрытые зелёными пятнами. Отличная фигура под халатом намекала, что сама девушка не доведёт свою причёску до такого состояния. Её халат был помят и покрыт грязью, хотя, как я знал, у адмирала тут все по струнке ходили, и такого разгильдяйства он бы не допустил.
Арлин прибавила шаг, направляясь к лаборантке. Когда та стала разворачиваться, я и представить не мог, что Арлин не обратит внимания на её спутанные волосы и грязный халат. В конце концов, моя подруга не только великий воин, но и женщина.
Я открыл рот, чтобы предостеречь её, но быстро понял, что мне нечего бояться. Арлин распласталась на земле, и я стал более уязвимой мишенью, чем она. Переживать мне стоило о собственной шкуре.
Повернувшись боком, я вжался в стену аккурат в тот момент, когда мёртвая лаборантка сделала первый выстрел. Пальнуть ещё раз Арлин ей не позволила. У зомби дерьмовая реакция. Даже обычной женщине в хорошей форме было бы непросто остановить Арлин, когда та вскочила с пола, вытянула правую руку вверх, как статуя Свободы, и выбила револьвер из холодной кожистой ладони.
А дальше случилась отличная иллюстрация поговорки «практика — путь к совершенству». Мы оба подрастеряли навык. Только так я мог объяснить то, что девочка-зомби смогла удрать, прежде чем Арлин впечатала её в удобно расположенную рядом стену, дав время одному из нас схватить пушку и всдадить пулю в бледно-голубое личико нашей красавицы.
Двигалась красавица быстро — быстрее, чем любой ходячий мертвец на моей памяти. Она кричала что-то о том, что должна явиться в суд. Лаборантка метнулась через дверь слева, прежде чем Арлин смогла достать её с тыла, а я — подобраться спереди.
— Тупые идиоты! — заорала Арлин. — И это они называют безопасностью?
Меня это тоже выбесило, но я был лояльнее к ошибкам наших гениев. После того, как ублюдок Вимс на моих глазах приказал уничтожить монахов в Кефиристане, я стал спокойнее относиться к людской некомпетентности.
Учёные хотели изучать всё, до чего дотянулись. Я и не ждал, что всё у них будет гладко. Что-то пошло не по плану — а значит, для нас с Арлин появилась работёнка.
Моя напарница подняла с пола револьвер тридцать восьмого калибра. Я подумал, было бы неплохо при первой возможности разжиться чем помощнее.
Крик с другой стороны двери привёл нас в чувство. Разведка — непозволительная роскошь, а идти в оружейную значит отлынивать от срочных дел.
Мы зашли одновременно: я — пригнувшись, Арлин —вытянув ствол перед собой, словно маяк истины, готовый вспыхнуть своим особым пламенем. Но она не выстрелила сразу. Арлин боялась зацепить женщину, которую наша ходячая мишень разделывала как индейку на Рождество.
Жертва смотрела куда-то в нашу сторону, не замечая ничего вокруг: её внимание было приковано к осколку стекла в руке зомби. На руках и груди были заметны глубокие порезы.
С нашей позиции мы никак не могли повлиять на события следующих секунд. А большего зомби и не требовалось.
Лаборантка рубанула импровизированным ножом по бледной шее жертвы. Кровь фонтаном брызнула из раны, испачкав руку, сжимающую осколок стекла.
Арлин зашла в комнату лёгкими, почти танцующими шагами и приставила ствол к башке зомби-девки. Ходячий кусок мяса может бегать как атлет, но пулю он не обгонит.
Арлин нажала на спуск. Кровь с ошмётками мозгов покрыла жертву с головы до ног, но бедняжке было уже всё равно. Она ещё дёргалась, но мы понимали: её не спасти.
— Вот на это бы нашим гениям взглянуть, — сказал я, указывая на пол. Огромный кусок мозга зомби продолжал дёргаться, словно жил своей жизнью. Я не первый раз такое замечал: кажется, это свойственно высокоранговым монстрам, у которых сохранились остатки свободы воли.
— Быстрая же тварь, — сказала Арлин, кивнув в сторону женщины, которую мы не спасли. — Будь я в ботинках, растёрла бы эту дрянь в кашу.
Она не стала давить ногой сине-зелёный кусок мозга, который словно пытался сбжать от нас. Вместо этого Арлин потратила ещё один патрон. Не могу её за это винить.
Вот так, в одно мгновение, мы снова превратились в машины для убийства.
Тут раздался ещё один крик — и мы сразу узнали голос Джилл.
↑ 1 Это первые строки «Анны Карениной».